Когда я, по приезду, явился на место, я понял что сбываются мои самые худшие опасения. Ночевать предстояло в небольшом полутёмном подвальном помещении, более всего напоминавшем заброшенный спортзал-качалку.
Половина зала была заставлена поломанной мебелью, остовами старых кроватей и ветхими пружинными сетками. На другой половине стояли две целые кровати, стол, пара стульев и тумбочка с телефоном. В углу была раковина и большой бак-нагреватель, а рядом, на колченогой табуретке, стояло по паре тазиков и банных шаек. В довершение всего, единственный наличествующий туалет находился в другом конце коридора, а душ, вероятно, тоже не работал...

Я стоял в дверном проёме и обречённо смотрел внутрь. На моей сигарете повис длиннющий козырёк из серого пепла. Вдруг сзади раздался мягкий женский голос - "Да, назвать это гнездилище "комнатой для ночлега и отдыха" было, со стороны начальства, слишком претенциозно".
Я обернулся. Передо мной стояла невысокая молодая женщина, в красном платье в горошек и в светлой шляпке с круглыми полями. На ней были модные солнечные очки-капельки, а в руках она держала небольшую дорожную сумку. В её неярко накрашенных, чуть пухловатых губах торчала сухая травинка. Подняв на меня глаза, она продолжила - "А это значит вы - она назвала мое имя и фамилию - будете? Мой напарник и, как я понимаю глядя на эти хоромы, сокамерник?"
Она мне чем-то приглянулась и я произнес в её же духе - "Тогда уж скорее подельник, чем напарник. А вы - Марина?"
"Марина Александровна".
Она грациозно выплюнула травинку и продолжила - "Но если вы воздержитесь от курения внутри, то можете называть меня без отчества и на ты. Договорились?"
Я засмеялся - "Да, кто будет смотрящим в нашей камере, уже понятно. Пойдемте Марина, оставим там шмотки, а вечером, после работы, попробуем как-нибудь здесь обжиться".
Рабочий день прошел спокойно, без проблем и происшествий.
В "резиденцию", как предложила назвать наше убогое жилище Марина, я заявился первым. Я как раз подметал полы, когда услышал на лестнице голоса. Открылась дверь и зашла Марина, а с ней мужичок, по самые глаза нагруженный коробками и мешками.
Разгрузившись, он последовал на второй круг, за новой порцией поклажи. А Марина, глядя на веник в моих руках, искренне призналась - "А тебе это идёт! Ладно, пойдем с вещами разбираться".
В коробках и мешках помещалось содержимое целой квартиры: электрическая плитка и чайник, постельное бельё и полотенца, тарелки и чашки, кастрюля и плечики. И ещё куча всевозможного домашнего скарба. Венцом всего была ночная лампа в виде синего, со светлым брюшком, пингвина.
Я ошарашенно спросил - "Ты это где? Как?"
Она только тихо засмеялась - "Это нам от начальства. Компенсация морального ущерба за этот бомжатник. Всего-то делов - улыбнуться, стукнуть кулаком по столу и дать список необходимого. Вон даже носильщика дали - а то я думала все это тебе переть придется. А пингвин-то ничего! Будет кому освещать наш путь в светлое будущее." Она покрутила в руках аляповатый ночник и водрузила его рядом с телефоном.
А через некоторое время, Марина была уже одета в пестрый шёлковый халат, её волосы собраны в пышный конский хвост, а на плитке шкварчало что-то по-домашнему аппетитное. Переодевалась она, поставив меня лицом к стене, но при этом милостиво разрешив не поднимать руки за голову. Меня так и подмывало нарушить дисциплину и повернуться, но услышав от Марины строго-нежное - "Даже и не думай!" - я всё же на это не решился.
После ужина, вместо отдыха, мы продолжили заниматься обустройством домашнего очага, и в результате, резиденция стала напоминать залитую неярким синим светом элитную берлогу.
Позднее, вернувшись после инспекции душевой, Марина разочарованно сказала - "Н-да. Это явно не хамам. Проводить там помывочные мероприятия категорически противопоказано. Придется тебе пойти покурить на улице, пока я тут займусь водными процедурами".
И тут я решил пойти в отказ - "Категорически возражаю. Во-первых, курить я бросил. Два часа тридцать минут тому назад. Во-вторых, - ты что, тоже будешь курить, пока я буду мыться? И в-третьих - а вдруг тебе надо будет потереть спинку?"
Марина взвесила на руке тяжёлую полуметровую мочалку из настоящего мочала и задумчиво спросила - "Это, надо понимать, бунт на корабле?"
Я срочно изобразил на лице испуг - "Всё понял. Без проблем. Отвернусь. Слово даю".
Марина улыбнулась - "Ладно, хитрец. Раз даёшь слово..." И начала наливать воду в одну из шаек. Я лег на кровать, заложил руки за голову и впялился в потолок.
Я слышал плеск воды, перемещение тазиков, шлёпанье босых ног. Мне нетерпелось скосить глаза и... Но обещания я не нарушил. Через какое-то время, услышав что Марина прошлёпала мимо, я продекламировал - "Раз, два, три: кто не спрятался - я не виноват!" - и решительно повернулся к ней. Она, в своём халатике, невозмутимо стояла между коек, держа в руке записную книжку. "Так, завтра надо за продуктами, я напишу тебе список. А ты пока пойди в "баню".

Настала моя очередь плескаться и двигать тазики, а Маринина - пялиться в потолок. Но только она этого делать не стала, она просто прилегла и начала читать привезенную с собой книгу.

На следующий день, сразу после работы, я, не заходя в резиденцию, направился за продуктами. Магазин был недалеко и представлял собой самое обычное сельпо. Полки были заставлены консервами, тетрадками, алюминиевыми кастрюлями, стоявшими вперемешку с одеждой пачками макарон и слипшимися от старости карамельками. Над всем этим великолепием царила фигура синего пингвина - точной копии нашего, только с ценником вокруг шеи. Набрав две авоськи продуктов, я зашагал домой.
Марины ещё не было и я принялся разбирать покупки. На столе я заметил Маринину книгу. Она была заложена конвертом, на котором стоял её адрес. Жила она на другом конце нашего города, а книга была по специальности, так, ничего особенного.
Я успел наполовину приготовить ужин, когда заявилась хозяйка, которая немедленно погнала меня с "кухни". Я, не сопротивляясь, сложил с себя поварские полномочия, и с достоинством удалился на другой конец помещения, в компанию синего пингвина. Там я сидел на кровати, болтал ногами и ждал ужина. После еды, мне с трудом удалось выбить себе право помыть посуду. Потом мне было наказано улечься на кровать, сложить руки за голову и смотреть в потолок, а Марина начала свои чудодейства с тазиками. Я лежал, мечтая о всяком-таком, и боролся с искушением подглянуть, когда Марина вдруг спросила - "Сольёшь мне?"
Я не сразу вник в её слова, а когда вник, слетел с кровати и уставился в банный угол.
Возле нагревателя, на табуретке стоял тазик. Над ним, с мокрой головой и остатками шампуня на волосах, склонилась Марина. Она, от плеч и до колен, была укутана в белое махровое полотенце. Глаза её были закрыты, чтобы в них случайно не попало мыло, а рукой она указывала в направлении шайки с теплой водой. Я проверил рукой температуру воды и начал осторожно лить ей на волосы. Прополоскав их, она открыла глаза - "Спасибо! А теперь дуй на койку - мне надо одеться". Я вздохнул и поплёлся назад. Когда вскоре в "спальню" пришла Марина,
я тихонько пробурчал - "А что, спинку потереть нельзя было?"
"Иди давай, купайся, водолей!"- улыбнулась она.
Я встал и пошел в "баню".
Вскоре я вернулся, Марина почитала немного, потом пожелала мне спокойной ночи и быстро заснула. А я все не мог уснуть и полночи ворочался с боку на бок на твердой кровати. Синий свет от лампы-пингвина создавал иллюзию, что я еду в вагоне поезда дальнего следования. Только было непонятно, куда этот поезд меня везёт. Уснул я под самое утро.
На следующий день мне пришлось работать допоздна. Я припёрся в резиденцию уже за полночь. В синем пингвиньем свете все выглядело причудливо и ненатурально. В помещении пахло баней и едой, Марина спала, её руки лежали поверх одеяла, рядом с выпавшей из них книгой. На стуле, рядом с кроватью, была аккуратно развешена её одежда, самым верхним висел изящный кружевной лифчик. На столе стояла тарелка прикрытая кухонным полотенцем. Рядом записка -"Тебе". В тарелке была остывшая жареная картошка с мясом и салатом. Я поел, выпил холодного чаю и пошел плескаться в тазиках. Когда я закончил и обернулся, я вдруг увидел, что Марина не спит. Она лежала на боку, с рукой подпиравшей щеку, и наблюдала за мной. Я на мгновение засмущался и постарался прикрыться, накинув на себя полотенце, но Марина была невозмутима. Пышные каштановые волосы обрамляли её лицо так, что в неверном освещении её голова казалась головой сфинкса.
Я переборол смущение, тщательно вытерся и подошёл к своей койке. "Умотали они тебя", - констатировал вдруг сфинкс, - "спи давай", и помахал мне синей ладошкой.
Я лег, повернулся к сфинксу лицом, но его уже не было, а была Марина, которая лежала закрыв глаза и положив под щёку обе ладошки. Так нас учили засыпать в детском садике. Я тоже закрыл глаза и опять очутился в вагоне того самого поезда. Мне снился сфинкс, который строго пригрозил мне пальчиком, когда я попытался его обнять.
Я проснулся от того, что Марина, присев на край кровати, тихонько позвала меня по имени, а потом, смешно наморщив лобик, возвестила голосом прапорщика Гулько - "Рота - подъём!". Я открыл глаза и вытянул руку, чтобы дотронуться до неё. Но в ответ она вложила в неё чашку горячего чая. Это была явно неравноценная замена, но делать было нечего. А через полчаса мы уже топали на свои галеры.
Этот рабочий день закончился вовремя и мы даже успели недолго посидеть на крылечке, щурясь, и ловя последние лучи нежаркого солнца. Листва уже начинала желтеть, а в воздухе летали паутинки.
У нас был последний совместный ужин, так как назавтра к вечеру, наша смена заканчивалась. И я, в нарушение инструкций, достал бутылку сельпоского вина. Мы пригубили по полстаканчика и принялись убирать со стола, а позже сидели поджав ноги, каждый на своей кровати и тихо беседовали. Беседу прервал телефонный звонок, это кто-то советовался о чем-то с Мариной.
Я вдруг подумал, что я не курил уже целых четыре дня, и что меня даже не тянуло. Я поделился этим наблюдением с Мариной. Она сказала, что уже давно это заметила, и что она ставит мне за это пятёрку по поведению. Я, на волне успеха, решил перейти в наступление, и в дополнение к пятёрке потребовал поощрительный приз. Она легко отбила мою атаку, простой угрозой выставить меня до утра за дверь.
Я попробовал было оспорить этот суровый приговор, но, услышав в ответ - "Разговорчики в строю!" - быстро сдался, сложив оружие. А этот раз, Марина послала меня в "баню" первым, сославшись на то, что ей нужно собирать вещи назавтра. Я решил ей отомстить и долго плескался в теплой воде, злобно сверкая из банного угла своим тощим торсом. Это, однако, не произвело на неё никакого впечатления и я, обернувшись в полотенце, разочарованно покинул поле боя. Проходя мимо Марины, я дёрнул её за косичку. Ну то есть, мысленно дёрнул. Да и косичек у ней, в общем-то, не было. Я уселся на кровати и принялся демонстративно страдать, негромко жалуясь на неё, синему пингвину. Но тот не отвечал, а просто светил себе своим тусклым светом. Я думаю он тоже её побаивался.
Закончив со сборами, Марина взяла полотенце. Она выразительно посмотрела на меня, и я послушно улёгся на койку, привычно заложив руки за голову и уставившись в потолок. Но в этот раз, подумав что с меня хватит, я решил схитрить и притвориться, что я заснул. Синий свет баюкал меня, вагон постукивал на стыках, за окнами поезда мелькали звёзды. И проснулся я от Марининого - "Сольёшь мне?"
Я спустил ноги с кровати и только тогда осознал, что я заснул по-настоящему. Я открыл глаза. В этот раз, Марина не стояла над тазиком с распущенными волосами, обернутая в полотенце, как тогда. Нет. Тазик был на полу, а она стояла в нем, спиной ко мне, укутанная только в синий пингвиний свет. Она смотрела прямо перед собой, на её теле блестели капельки воды, а руки были непринужденно опущены вниз. Она ждала.
Я зачерпывал ковшиком воду из шайки и осторожно лил на неё, наблюдая, как прозрачная, отдающая голубым струйка, при попадании на открытую кожу, разбивается на тысячу мельчайших осколков. Словно хрупкое оконное стекло, от удара тяжёлого футбольного мяча. Марина стояла не двигаясь, и мне даже показалось, что она не дышит. Я и сам перестал дышать, и только сердце стучало, как колеса того самого призрачного поезда, набирающего ход. А верный синий пингвин, как ни в чем не бывало, светил в прекрасное далёко.
Когда воды в шайке уже совсем не осталось, я положил ковш и набросил на обнаженные Маринины плечи, снятое с крючка, белое махровое полотенце.
Она села у стола и стала сушить над плиткой волосы. А я лежал на кровати с руками сложенными под головой и смотрел на неё.
Следующий день был последним днём нашей трудовой вахты и к шестнадцати часам за Мариной приехала машина. Когда она появилась на крыльце в своей светлой шляпке с круглыми полями, из машины вышел молодой человек. Он открыл ей дверцу и придержал за руку, пока она усаживалась внутри. Я смотрел на это из окна в коридоре, а потом выбросил в форточку недокуренную сигарету и пошел собираться домой.
Я вернулся в рутину и всё же несколько раз порывался поехать, по известному мне адресу, на другой конец города. Но что-то меня удержало.
А через три недели я нашел в почтовом ящике большой голубой конверт, в котором лежала тиснёная открытка с приглашением на свадебную церемонию Александра С. и Марины М.
Я смотрел на открытку и не сразу заметил, что на обратной стороне было от руки написано несколько слов. Я прочел:

Приглашаю от всего сердца, и хотела бы тебя увидеть, но ты волен поступать, как сочтешь нужным. Марина

В день свадьбы я заказал в цветочном магазине огромный букет белых роз и вложил туда карточку, на которой синим фломастером нарисовал, как умел, силуэт пингвина. И больше ничего.
На следующий день я поехал в то самое сельпо, чтобы приобрести там брата-близнеца нашего верного ночного стража. Но продавщица, скользнув по мне безучастным взглядом, равнодушно сказала - " Пи́нгвина нету. Продан".